287

расположения вводных слов может быть интерпретирована, т.е. со-порождена слушающим как "точне визначення, яке вiдповiдає точцi зору мовця...", что делает дальнейшую коррекцию затруднительной. А ведь именно коррекция слов говорящего привела к интерпретации вводных слов как дополнения. Подобная интерпретация была вызва­на тем, что, сориентировавшись на появление клише "точка зору" по­сле глагола "вiдповiдає", механизмы коррекции повлияли на выбор модели развертывания "процесс - дополнение" (глагол - имя в Д.п., поскольку глагол "вiдповiдати" ориентирован на управление именем в Д.п.). Верно же фраза должна быть интерпретирована: "Точне ви­значення, яке, з точки зору мовця, вiдповiдає критерiям науковостi". Отсутствие глагола после союза ориентирует слушающего на ввод-ность конструкции "з точки зору". Специфика структурно-функционального подхода к проблеме понимания речи состоит в уче­те двух, казалось бы, взаимоисключающих факторов:

а)  содержание высказывания (СФЕ, текста) не равно сумме зна­
чений их составных (иногда даже с учетом речевых актуализаций), и,
вместе с тем,

б)  нет ничего лишнего в высказывании (дискурсе, тексте), так как
каждый элемент в силу своей языковой семантики влияет на содер­
жание интерпретируемой единицы.

Здесь необходимо продемонстрировать различия между функ­циональной и феноменологической методологией интерпретации ре­чевого произведения. Для этого мы рассмотрим пример, приведен­ный А.Лосевым в "Философии имени" - суждение (в нашей термино­логии - высказывание) "Все люди смертны" (кстати, анализируемое также Кантом в "Критике чистого разума" и Б.Расселом в "Человече­ском познании"). С точки зрения А.Лосева это суждение отражает "полагание" эйдоса "люди" в сфере "смертности" (См.Лосев,1990б:111). Чтобы понять, что для Лосева представляет из себя подобное "полагание", достаточно обратить внимание на его рассуждения о выделении эйдоса в меоне (в нашей трактовке - ког-

288

нитивного понятия в системе понятий). Так, эйдос "живое существо" выделяется в меоне "бытие", а эйдос "человек" в меоне "живое суще­ство". Само по себе это имеет прямое отношение не столько к рече­производству, сколько к устройству языковой системы знаков либо когнитивной понятийной системы информации, о чем мы говорили в предыдущих главах. Полагание "людей" в сферу "смертности" пред­полагает некоторое необычное, ненормативное соположение эйдосов (понятий), не связанных узами включения. Признание единичности смысла высказывания, уравнивания высказывания содержания и глу­бинного смысла - мысли (эйдоса в состоянии подвижного покоя), не­различение понятийного смысла (эйдетического, когнитивного) и язы­ковых значений ("смерть", "смертный", "смертность") - явные призна­ки феноменологического, структуралистского понимания речи как языка в действии, линейной формы языка. Вербальные знаки в фе­номенологической методологии представляются некоторыми само­стоятельными, самоценными когнитивными явлениями (а в лосевской трактовке приобретают онтологическую бытийность в имени как единстве явления и его названия). С функциональных же позиций трактовка предложенного суждения может быть несколько иной. Пре­жде всего, знак в этой системе координат представляет собой не объективную реальность, а функцию психики-сознания носителя зна­ковой системы. И функция эта состоит в ее направленности на:

а)  роль коммуникативного передатчика информации и

б)  роль экспликатора интенции.

Поэтому, одно использование знаков в речевой форме еще не является достаточным условием, чтобы толковать содержание рече­вого произведения, не выходя за пределы предполагаемого языково­го значения данных знаков. В этом смысле высказывание "Все люди смертны" может обладать гораздо более широким спектром трактов­ки, чем мысль о смертности людей, появившаяся из простого сопола-гания эйдоса (когнитивного понятия) "люди" и эйдоса (когнитивного понятия) "смертность".

289

Прежде чем произнести эту фразу, говорящий актуализирует в памяти образы и знания об умерших, что уже само по себе вызывает целый ряд ассоциаций рационального, эмотивного, волюнтативного и сенсорного свойства - от воспоминаний о характере, внешности, имени, поведения умершего до появления чувства страха, обиды или грусти по поводу неминуемой смерти собственной или других людей. Только все вместе это может считаться мыслью, вызвавшей к жизни высказывание "Все люди смертны". Уже одно это не позволяет нам однозначно полагать, что за данным высказыванием скрывается эле­ментарное положение двух эйдосов (когнитивных понятий). Кроме то­го, не следует упускать из виду, что такая фраза (как и любая другая) появляется не сама по себе, но инспирируется внешними факторами (смертью человека, посещением кладбища, чтением книги, общением на подобную тему, исследованием в области философии жизни и т.д.). Следовательно, в содержании (а, тем более, в смысле) речево­го высказывания будет отражена и специфика коммуникативной ин­тенции. Подобная фраза, наконец, может быть омонимичной и соот­носиться как с мыслью о том, что рано или поздно все люди умрут, так и с мыслью о том, что люди тем и отличаются от богов, что они умирают, или с мыслью о том, что смерть какого-то конкретного че­ловека закономерна, следовательно не стоит сильно огорчаться. Это может быть философское рассуждение, научное положение, иронич­ное замечание. В конце концов, это высказывание вообще может быть формальной формулой выражения соболезнования. Следова­тельно, с точки зрения функциональной лингвистики, при интерпре­тации чьего-либо высказывания необходимо ориентироваться не только на языковое значение составных, но и учитывать все психо-лигвистические и социолингвистические особенности коммуникатив­ного акта. Очень часто основная мысль (основное желание) может так и не эксплицироваться.

Так, фраза, произнесенная в адрес грязного ребенка "Пойди, по­смотри на себя в зеркало", вполне вероятно была порождена желанием

290

обратить внимание ребенка на то, что ему необходимо умыться. Анало­гичны фразы: "Извините, здесь свободно?" (подразумевается "можно ли здесь сесть"); "Какие у тебя планы на вечер?" (может подразумеваться "Пойдешь ли ты со мной?" или "Будешь ли ты дома?"); "Ты еще здесь?" (в смысле "Уходи побыстрее"), "Не бей посуду" (говорят, услышав звук удара тарелки или чашки друг о друга, в смысле "Аккуратнее мой посу­ду, а то разобьешь") и множество подобных. Пожалуй, только феноме­нологи с их холизмом остались на сегодняшний день верны идее абсо­лютного единства смысла и возможности полного взаимопонимания. В свое время А.Лосев выразил это следующим образом: "Мы же должны найти такой момент в слове, который бы исключал не только индивиду­альную, но и всякую другую (социальную? этническую? половую? воз­растную? культурологическую? - О.Л.) инаковость понимания и который бы говорил о полной адекватности понимания и понимаемого" (Ло­сев,1990б:41). Гадамер идет еще дальше в сторону мистификации фе­номена взаимопонимания: "Взаимопонимание по какому-либо поводу, которое должно быть достигнуто в разговоре, необходимо означает ..., что в разговоре вырабатывается общий язык. Это не просто внешний процесс подгонки инструментов; неверно будет даже сказать, что собе­седники приспосабливаются друг к другу, скорее в получающемся раз­говоре они оказываются во власти самой истины обсуждаемого ими дела, которая и объединяет их в новую общность" (Гадамер,1988:445). И далее: "Все это означает, что у разговора своя собственная во­ля, и что язык, на котором мы говорим, несет в себе свою собст­венную истину" (Там же,446) [выделения наши - О.Л.].

Примеры свидетельствуют о том, что нельзя полностью уравни­вать понятия содержания речевого произведения и его когитативного смысла, а также его интенциального содержания или мысли, его по­родившей. Однако, с другой стороны, такое отрицание феноменали-стско-структуралистского понимания содержания речевых единиц ни в коем случае не делает структурно-функциональную лингвистику в методологическом отношении более позитивистской или рационали-

291

стской. Разведение понятий вербального и невербального содержа­ния вовсе не значит, что содержание речевой единицы определяется полностью только ситуацией общения и языковое значение к нему не имеет никакого отношения. Как мы уже отмечали выше, содержание (а не смысл) высказывания как раз лежит в плоскости актуализации языковых знаков. Поэтому при лингвоанализе речи необходимо, в первую очередь, идентифицировать знаки языка, лежащие в основе речевых знаков, а затем квалифицировать характер их актуализации. И лишь только после этого нужно интерпретировать содержание вы­сказывания с позиции его смысла (когитативного содержания).

Отношения между информационными блоками в области созна­ния (понятиями, представлениями, эмоциями и т.д.) и между едини­цами языка в ходе речемыслительного процесса неизоморфны. Нельзя однозначно переносить характеристики языковых единиц на понятия, равно как и характеристики высказываний (СФЕ или тек­стов) на мышление. Мы считаем, что, в отличие от линейных форм речи, мышление не представляет из себя соположение отдельных единиц. Только речевые единицы, производные от языковых, обла­дают характеристикой парадигматической дискретизации. Достаточно посмотреть на любое речевое произведение, чтобы убедиться, что оно парадигматически отстранено, выделено из своей языковой па­радигмы. Говоря "я читаю книгу", мы употребляем знаки изолирован­но от их парадигматических классов. Более того, мы употребляем словоформы отстраненно от других словоформ, репрезентирующих этот же языковой знак. Именно физиологическое свойство внешней речи - последовательная линейность - влияет на семантику речевых единиц. В сознании такого препятствия нет. Мы можем мыслить знаки целиком, в совокупности их линейных связей в мыслительном конти­нууме. Таким образом мы полагаем, что линейность мыслительного континуума и линейность речевого континуума не идентичны После­довательная (прямая) линейность речевого континуума - это лишь одно из проявлений полевой линейности мышления. Производя мыс-

292

лительные операции (или, что точнее с функциональной методологи­ческой точки зрения, пребывая в состоянии мышления), мы не вы­членяем когнитивные понятия из системы понятий (ибо их некуда от­торгать), но лишь инактивируем их парадигматические отношения в системе, актуализируя, напротив, их референтивные связи с другими понятиями. Так мы подвергаем понятия когитативной активизации, переводим их из состояния ментального покоя в состояние подвиж­ного покоя. Именно так мы преобразуем инвариантный смысл в фак­туальный. При этом когнитивная рациональная информация в мыш­лении не специфицируется в стилистическом отношении и не отстра­няется от сенсорно-эмпирической, аффективно-эмотивной и образ­ной информации.

Последние положения представляются нам очень важными, так как имеют непосредственное отношение к проблеме механизмов ре­чевой деятельности. Следует обратить внимание на тот факт, что ис­следователи феномена внутренней речи практически никогда не го­ворят о внутренней речи в отношении слушающего. Неужели процесс восприятия зеркально обратен процессу порождения? Неужели слу­шающий переводит внешнеречевые синтаксические конструкции в конструкции смыслового синтаксиса, а затем в структуры внутренней речи (топик-коммент структуры)? А что же тогда такое понимание? Подобная картина кажется нам невероятной. Скорее всего и в случае порождения, и в случае восприятия речи мы имеем дело с работой одних и тех же механизмов - механизмов системы моделей речевой деятельности, описанной выше. Слушающий производит точно такой же выбор модели ситуации и модели текста, поскольку наравне с го­ворящим является активным участником коммуникативного процесса (даже иногда не желая этого). П.Флоренский писал: "... слушая - мы тем самым говорим, своею внутреннюю активностью не отвечая на речь, но прежде всего ее в себе воспроизводя, всем существом сво­им отзываясь вместе с говорящим на зримые впечатления, ему дан­ные,   ему  открываемые..."(Флоренский,1990:   35).   Цицерон   говорил:

293

"Cum tacent - clamant", т.е. "когда молчат - кричат". Флоренский очень четко и вместе с тем наглядно объяснил принципиальное различие между феноменалистской и менталистской методологиями в лингвис­тике, т.е. между описательными и объяснительными подходами: "Там где наиболее возвышенным считается внешнее, где предметом рели­гиозных переживаний признается данность мира, пред нашим духом расстилающаяся, основным в религиозной жизни провозглашается зрение. Там же, где, наоборот, наиболее оцениваются волнения че­ловеческого духа, и они именно почитаются наиболее внятными сви­детелями о Безусловном, - там верховенство утверждается за слу­хом, - слухом и речью, ибо слух и речь - это одно, а не два, - по ска­занному" (Флоренский,1990:37).

С первых же услышанных слов слушающий устанавливает или пы­тается установить стратегию синтаксирования и семантическое поле ИБЯ, в рамках которого будут черпаться единицы (знаки) для заполне­ния синтаксических конструкций. Далее все происходит точно так же, как и в случае порождения речи. Здесь уместно вспомнить слова В.Одоевского из "Русских ночей": "... убежден, что говорить есть не иное что, как возбуждать в слушателе его собственное внутреннее сло­во" (Одоевский,1913:43). Слушающий со-порождает речь. Он как бы проверяет на себе слова говорящего в смысле того, как бы это сказал он сам. Что же касается генерального отличия - незнания содержания интенции говорящего, которая направляет процесс речепроизводства, то это компенсируется механизмами коррекции избранной стратегии, опирающегося на дальнейшие высказывания говорящего. Т.е. опять мы встречаем все те же механизмы коррекции, но только работающие в другом ключе. И.Зимняя приводит пример упреждения фразы "Женщина закричала от...", на основе которого пытается провести классификацию гипотез (прогнозов) на модельные и знаковые (Зимняя,1991:87). Речь во всех случаях следует вести о модельном прогнозировании, так как семантика речевого знака определяется всегда синтаксической страте­гией, а понимание становится возможным после идентификации рече-

294

вого знака с соответствующим ему языковым знаком. Если синтаксиче­ская стратегия избрана (спрогнозирована) верно, то из системы инфор­мационной базы языка будет избран языковой знак, аналогичный знаку, употребленному говорящим. Достаточно изменить приведенную фразу, например, "Женщина закричала...", как сразу же снижается степень се­мантического прогнозирования, поскольку вариативность дальнейшего модельного развертывания подобной фразы увеличилась. Большое значение для вероятностного прогнозирования в речевой деятельности имеет частотность использования модели или знака индивидом. Кроме этого существенно влияет на процессы со-порождения речевого выска­зывания воспринимающим ситуативный симпрактический контекст. Нельзя себе представить речевую деятельность и речепроизводство, в частности, вне такого контекста. Даже чтение или писание предполага­ют некоторые внешние факторы воздействия. Мы не можем согласиться с М.Салминой, что язык образует систему кодов "которые можно пони­мать, даже не зная ситуации" (Салмина,1988:20). Если некто, принима­ется "понимать" некоторое речевое высказывание (поскольку язык по­нимать нельзя, он непосредственно неосязаем), то он неминуемо попа­дает в "ситуацию общения". Другое дело, какова эта ситуация. Но, в любом случае, понимание, равно как и выражение, может происходить только в некоторой коммуникативной ситуации. Всякое речепроизвод­ство собственно и начинается с оценки ситуации, в зависимости от ко­торой избирается модель построения текста. Мысль, высказанная Салминой, весьма показательна для феноменологически ориентированных лингвистов, которые пытаются все богатство содержания и смысла речи вывести из пред-данной системы, откуда они просто изымаются. Противоположны, но столь же неприемлемы для функционализма, и взгляды рационалистов, пытающихся все свести к контекстуальной уникальности (референциализм). Так, один из апологетов рациональной методологии лингвистики Джон Остин писал: "смысл, в котором слово или фраза "имеют значение", производен от смысла, в котором "имеют значения" предложения... Знать значение, которое имеют слово или фраза, значит знать значения предложений, в

295

фраза, значит знать значения предложений, в которых они содержатся" (Остин,1993:106). При этом Остин забывает сказать, что речь идет не о словах как языковых знаках, а о словоформах (или не желает этого го­ворить, поскольку в его построениях нет места инвариантной системе), и "знать значение предложения" мы, в свою очередь, можем лишь в том случае, если обладаем языком (в т.ч. системой воспроизводимых ин­формационных единиц - языковых знаков).

Вместе с тем, нужно учитывать, что т.н. "симпрактический" кон­текст не определяет собой тип речепроизводства и не гарантирует адекватности со-порождаемого содержания исходному. Причина это­го кроется в уже упоминавшейся выше субъективности восприятия. Человек воспринимает не то, что видит, слышит и осязает, но то, что хочет и может видеть, слышать и осязать. Особенно это касается де­тей и людей, слабо владеющих языком коммуникации. И.Сеченов пи­сал, что "для того, чтобы символическая передача фактов из внешне­го мира усваивалась учеником, необходимо, чтобы символичность передаваемого и по содержанию, и по степени соответствовала происходящей внутри ребенка, помимо всякого обучения, симво­лизации впечатлений" [выделение наше - О.Л.] (Сеченов,1953:290) (вспомним аналогичную мысль Л.Толстого, которую мы приводили выше). Поэтому, зачастую симпрактический контекст игнорируется воспринимающим в пользу собственного тезауруса. Иногда же пара-лингвистические средства речевой деятельности говорящего просто неверно интерпретируются слушающим. Поэтому термин "симпракти­ческий контекст" имеет смысл лишь как социально-психологическое построение в связи с внешнепредметными факторами коммуникации.

Говоря о механизмах порождения и репродуктивного со-порождения речи, нельзя оставить без внимания такую характеристи­ку, как функциональная ориентированность. Речь идет о двух основ­ных функциях языка - коммуникативной и экспрессивной (согласно Пражской школе). Соответственно этим двум функциям речевая дея­тельность может быть коммуникативно или экспрессивно ориентиро-

296

ванной. В первом случае - главная цель говорящего быть понятым, во втором - выразить собственные мысли. Э.Сепир выделял два типа искусства по реализации той или иной семиотической функции: "обобщающее, внеязыковое искусство, доступное передаче без ущерба средствами чужого языка" и "специфически языковое искус­ство, по существу не переводимое", причем "оба типа литературного выражения (если применять эту оппозицию к художественной литера­туре - О.Л.) могут быть и значительны, и заурядны" (Сепир,1993:196-197). Владимир Заика применительно к автору художественной рече­вой деятельности (как специфическую черту идиостиля) для разли­чения этих двух ориентаций использует термины интралингв и экст­ралингв (См. Заика,1993а). Эти термины вполне применимы и к уче­ным (и философам), а, возможно, и вообще ко всем языковым субъ­ектам. Обычно эти императивы речевой деятельности соразмерны. Однако, встречаются и сдвиги в одну или другую сторону, особенно в искусственном (художественно-эстетическом или научно-теоретическом) режиме функционирования моделей речевой дея­тельности. В обыденно-мифологической речевой деятельности обыч­но преобладает коммуникативный императив, так как чаще всего че­ловек говорит не то, что мыслит и даже не то, что желает сказать, но то, что хотят от него услышать партнеры по коммуникации. В "слове", возвращаясь к формуле Л.Выготского, таким образом, "совершается" не мысль, а лишь ее отдаленные отголоски. Экспрессивная и комму­никативная функции языка обратно пропорциональны. Чем более стремится человек к самовыражению, тем менее его понимают окру­жающие. Чем более он стремится быть понятым, тем менее его мыс­ли согласуются с его словами.

Актуальное членение предложения, о котором писал В.Матезиус, имеет отношение не столько к содержанию предложения, сколько к его смыслу. Но плодотворная идея Матезиуса может быть развита как в отношении смысла предложения, так и в отношении его содер­жания.  Более того,  она может и должна быть применена  ко всему

297

процессу речевой деятельности, а не только к образованию предло­жений. Однако, в первую очередь, следует остановиться на том, как сам В.Матезиус применял идею о рема-тематическом устройстве вы­сказывания. Разделяя грамматическую и актуальную структуру пред­ложения, Матезиус подчеркивал, что грамматическая структура име­ет прямое отношение к системе языка (а, точнее, к системе моделей построения предложений), в то время как функциональная перспек­тива или актуальная структура касается только данного речевого знака, взятого в условиях своего конкретного существования. А это не что иное, как разведение содержания и смысла речевого знака. Содержание придают предложению языковые знаки и модель внут­ренней формы, на основе которых оно было создано. Смысл же предложению придают модальные мыслительные состояния, экспли­цировать которые и призвано данное предложение. Было бы боль­шим заблуждением считать, что содержание предложения - это его эксплицированная языковыми средствами семантика, а смысл - им­плицитная. Если некоторая мысль никак не эксплицирована в рече­вой единице, значит ее там и не следует искать. Даже внешняя ассо­циированность смысла с речевой единицей оставляет след в ее (единицы) структуре. Поэтому смыслом следует считать не имплици­рованную, а неявно эксплицированную информацию, экспликация ко­торой не осуществляется по строгой языковой модели, но подчиняет­ся актуальным потребностям ее выражения (мысль эта была нам подсказана новгородским лингвистом В.Заикой). Средствами экспли­кации речевого смысла могут быть порядок слов в высказывании в сочетании с интонацией и другими просодическими средствами, по­рядок высказываний в текстовом блоке, порядок текстовых блоков в тексте. Для словоформ таким средством установления функциональ­ной перспективы может быть эмфатическое произношение или наме­ренное искажение плана выражения - акустического образа, для сло­восочетания - интонационные средства и все тот же порядок слов. В некоторых случаях приемы экспликации смысла могут закрепляться

298

за одними и теми же речевыми средствами. Тогда можно говорить о появлении нового внутриформенного значения (морфологического или синтаксического) и о возникновении новой модели речепроизвод­ства во внутренней форме языка. Такие случаи (например, когда ин­тонация или порядок слов выражают не индивидуальный смысл, а служат закономерным языковым средством) нельзя смешивать с соб­ственно смыслообразующей функцией тех или иных средств. Так, прямой порядок слов, как правило, не выполняет никакой дополни­тельной смыслообразующей функции. Зато обратный порядок уже несет определенную смысловую нагрузку. Впрочем, нельзя упускать из вида тот факт, что для разных моделей речепроизводства может в языке быть определен различный порядок сорасположения состав­ных и различные правила интонирования. Вилем Матезиус совер­шенно верно подмечал в своей статье "О так называемом актуальном членении предложения", что далеко не всегда порядок расположения подлежащего перед сказуемым может считаться прямым. Для неко­торых глаголов (он их называет "экзистенциальными", т.е. глаголами с семантикой бытийности) прямым порядком следования в высказы­вании является предшествование подлежащему: "Был (жил-был) один человек" (фраза "Один человек жил (был)" по меньшей мере странная). Поэтому, рассматривая семантику речевых знаков, следу­ет четко различать в знаках экспликаторы их смысла и экспликаторы их речевого содержания, но не забывать при этом, что смыслообра-зующая функция всегда вторична. В первую очередь этот знак (или этот элемент знака) выполняет собственно функцию экспликации ре­чевого содержания. Проще эту мысль можно выразить так: в форме речевого знака не может быть ничего, что так или иначе не было бы почерпнуто из совокупности языковых средств. Именно поэтому столь важен для лингвистики анализ содержательной структуры ре­чевого знака.

Как мы уже отмечали выше, языковой знак в семантическом от­ношении двуаспектен (в нем наличествуют парадигматический и син-

299

тагматический аспекты) и трехчастен (состоит из категориальной, референтивной и сигнификативной частей). В семиотическом же от­ношении языковой знак двусторонен: в нем выделяются план содер­жания - лексическое значение и план выражения - внутриформенное значение. Речевой знак также двучленен, но его двучленность не имеет прямого отношения к семиотическому устройству языкового знака. Рема-тематическая структура речевого знака не может быть прямо спроецирована на семиотическую двусторонность языкового знака, так как и в тематической, и в рематической его части могут присутствовать одновременно и элементы плана содержания, и эле­менты плана выражения, причем они не разобщены в семиотическом отношении. Существенным признаком, отличающим языковой знак от речевого в онтическом плане, является то, что языковой знак - это вербализованная часть инвариантного понятия, а речевой знак - это онтическая сущность, совершенно отличная как от актуального поня­тия или мысли, так и от языкового знака. Мы согласны с трактовкой М.Никитина языковых знаков как принципиально той же ступени по­знания, что и когнитивные понятия: "Языковые значения не пред­ставляют собой что-то содержательно отличное от понятий, не обра­зуют особый концептуальный уровень сознания. По своей мысли­тельной природе они не специфичны. Отличие их от понятий проис­текает из ... отнесенности к знаку" (Никитин,1988:46).

Структура когнитивного понятия и семантическая структура язы­кового знака явления изоморфны. Иначе и быть не может. Если язы­ковой знак образуется на основе когнитивного понятия как его верба­лизованная часть, служащая для экспликации понятия в коммуника­тивном процессе, его семантическая структура неминуемо должна быть изоморфной структуре когнитивного понятия.

Речевой же знак эксплицирует актуальное понятие или мысль опосредованно, и этими посредниками являются языковой знак и языковая речепроизводная модель. Актуальное понятие или мысль, как мы отмечали ранее, содержат в себе как элементы, указующие на

300

когнитивную картину мира, так и элементы чисто когитативные (но­вую фактуальную информацию). Информация из актуального понятия или мысли, закрепленная в психике-сознании индивида в форме со­ответствующего когнитивного понятия и вербализованная в языке в форме языкового знака, частично реализуется в содержании речево­го знака. Новая же фактуальная информация (дискурсивная, когита-тивная, ситуативная) лишь ассоциируется с речевым знаком, но не входит в его состав до акта знакообразования. Такого рода инфор­мацию мы определили выше как речевой смысл. Следовательно, ре­чевой знак сам не является актуальным понятием или мыслью (или их частью), но лишь смежен им. Таким же образом речевой знак сме­жен и языковому знаку. Речевой знак - это экспликация некоторого актуального понятия или модального мыслительного состояния в коммуникативном потоке по правилам языка. Значит, он неминуемо должен совместить в себе как признаки языкового знака, на основе которого он создан и языковой модели, по которой он образован, так и признаки актуального понятия или мысли, которые он призван се­миотически заместить.

Отсюда вывод: в коммуникативно-мыслительном процессе сле­дует выделять три информационные онтические сущности: инвари­антное когнитивное понятие (+ совокупность симилярных языковых знаков в качестве его составных) как единицу хранения ментально-коммуникативной информации, актуальное понятие (или мысль) и ре­чевой знак как единицу речемышления. Кроме этого в данном про­цессе участвуют и алгоритмические единицы - мыслительные и се­миотические модели деятельности (в т.ч. и модели внутренней фор­мы языка).

Каково же семантическое устройство речевого знака, как соеди­нены в линейную функцию все элементы его семантической и семио­тической структуры?

Поскольку речевой смысл как невербальное состояние не входит в  структуру  речевого знака,  составными  структуры  речевого знака

301

являются только речевое содержание и образ сигнала (акустический образ). В противовес языку, где все элементы знака иерархически соотнесены в системно-инвариантном семантическом отношении и вступают друг с другом в различные коррелятивные семиотические связи, линейные элементы речевого знака образуют самостоятель­ные двусторонние функциональные образования, совмещающие в себе семантический и семиотический принцип организации.

Мельчайшей функциональной семантической единицей речи яв­ляется морф. Это чисто структурная единица, поскольку ни со сторо­ны плана выражения, ни со стороны плана содержания не выступает в качестве самостоятельного элемента речи. Морфы (и морфные блоки) функционируют только в составе словоформы и содержат ис­ключительно вербальную информацию о языковом знаке, на основе которого была образована данная словоформа (корневой морф, ос­нова), или о моделях внутренней формы языка, по которым она была образована (форманты, флексии, формообразующие аффиксы). Та­ким образом, морф или морфный блок не является ни самостоятель­ной предикативной единицей речи, ни ее самостоятельной номина­тивной единицей. Номинативную или предикативную функцию в речи могут выполнять только самостоятельные знаковые речевые едини­цы, каковыми морфы не являются.

Мельчайшей номинативной единицей речи является словоформа, эксплицирующая в речи некоторое актуальное понятие, вербализо­ванное в языковой системе некоторым словом. И в семантическом, и в семиотическом отношении словоформа как линейное образование состоит из морфов. Корневой морф, эксплицирующий часть значения языкового знака, может в составе основы выступать в качестве темы по отношению к флексии или формообразующим аффиксам как реме, эксплицирующей другую часть значения языкового знака, актуализи­руемую субъектом речи. При этом, как тематическая часть слово­формы, так и ее рематическая части никак не специфицированы в семиотическом   отношении.   Роль   ремы   в   пределах  семантической

302

структуры словоформы выполняют чаще флективные и формообра­зующие морфы, тогда как основа словоформы чаще выступает в ка­честве темы. Ведь именно во флексии или формообразующем аф­фиксе содержится актуализированный (рематический) элемент мор­фологического значения (значение падежа, числа, наклонения, вре­мени, лица). А это значит, что актуализированный элемент когнитив­ной семантики (лексического значения) находит свое выражение именно в том или ином грамматическом значении, в то время как в основе эксплицируется тематическая часть содержания словоформы. Наряду с внутренней структурной функцией, словоформа реализует в речи и ряд внешних структурных функций: в составе синтагмы (сло­восочетания), в составе высказывания или СФЕ, а также в составе текста. В этом смысле словосочетание как знак актуального понятия по своему смысловому составу членится на словоформы. Ядерная часть словосочетания (согласующий, управляющий элемент или ядро примыкания) обычно выполняет функцию темы, а подчиненный эле­мент (согласующийся, управляемый или примыкающий член) - функ­цию ремы.